Как депрессия может быть палочкой-выручалочкой

О том, как депрессия помогала мне в экстремально критических жизненных ситуациях

Глоссарий по просьбе дорогих камрадов:

«Полтергайст» — в суевериях вымышленный «дух», способный управлять вещами.

«Фазанка» — ПТУ (профессионально-техническое училище), самый нижний уровень профессионального обучения.

«Понаехи» — учащиеся из других населённых пунктов, как правило, проживающие в общежитиях при узе.

«Чмырь» — человек, который унизил себя (унизить невозможно — возможно только унизиться).

«Гопка», «шайка» — здесь просто компания, шутливо.

«Химия» — здесь вид уголовного наказания в форме принудительной работы в советских промышленных организациях.

«Бухло» — разнообразные алкогольные напитки, обычно дешёвые и низкокачественные.

«Чифир» или «чифирь» — особым образом приготовленный экстремально крепкий чёрный чай, оказывающий специфическое опьяняющее воздействие.

«РЛС» — реальное лишение свободы.

«УЛС» — условное лишение свободы.

Упоминал уже как-то несколько раз на TJ, что у меня с девяти лет хроническая депрессия. Мож, и раньше, но осознал я её именно в девять лет. Точнее, тогда я ещё не знал, что моё состояние называется этим вязким словом, похожим на подростковый смачный вязкий зелёный харчок, повисший на крашенной эмалью стенке школьного туалета — депппрееесссия… тьфу. 🤢

Было это так (помню кинематографически):

В девять лет, находясь в пришкольном лагере летом (куда меня, ненужного, сплавила мама), я внезапно, ни с того ни с сего, с бухты-барахты, сидя на открытой спортплощадке и наблюдая, как какой-то паренёк играет с мячом, осознал, что смертен. И что жизнь не имеет никакого смысла. Совсем никакого. Зачем прилагать усилия? Зачем к чему-то стремиться? Зачем достигать успехов и созидать? Чему и для чего «глупо» радоваться? Если итог всегда один — могила или ваза для праха из крематория. Всегда. Без исключения. (Сейчас так не думаю даже в состоянии депрессии.)

Эта мысль тогда повергла меня в запредельный, не передаваемый в полной мере никакими словами ужас. Что-то вроде того, как если обычному человеку подойти к самому-самому краю пропасти и заглянуть в бездну, свеситься в неё так, что вот-вот полетишь вниз. Но у него всё пройдёт через несколько секунд после отхода назад. У меня же, маленького мальчика, эта жуть не прошла ни через минуту, ни через час, ни через сутки… Я никому ничего не рассказал (не верил, что кто-то способен понять) и стойко терпел это состояние ≈ с месяц. Оно прошло само собой.

Затем за всю жизнь мне было столь же душевно плохо, мож, только пару-тройку раз, и то не факт. Точно помню только один другой такой казус — ту минуту, когда точно узнал, что моя «любимая ненаглядная единственная и на всю жизнь» жена предала меня. Стресс был столь сильным, что меня как будто что-то выталкивало на балкон для прыжка с него, как будто матрасом в моей постели овладел полтергайст. К счастью, у меня не хватило сил подняться из-за болезни, а затем я сообразил, что прыжок с четвёртого этажа не гарантирует смерть. Ну а потом включился мой иммунитет против самоубийства.

Память о том эпизоде со мной, девятилетним мальчуганом, помогла мне избавиться в будущем от возрастных предрассудков, от свойственного большинству взрослым отношения к детям как к untermenschen’ам, «недочеловекам». Нет, дети это полноценные личности со сложным внутренним миром (о котором помнят лишь ооочень немногие взрослые) и нет разумных причин обесценивать их переживания. ☝

Кстати, вот как я выработал у себя иммунитет к самоубийству:

Когда мне было ≈ лет 25, у меня случился тяжелейший затяжной приступ депрессии. С таким неотъемлемо присущим депрессии симптомом как беспримесно чернушечные воспоминания о прошлом и столь же чернушечные представления о будущем. Я был почти как овощ на грядке-постели. И была вот эта вот уверенность, что нестерпимая душевная мука, от которой никуда не деться, не оставит меня никогда. Совсем никогда.

Через несколько месяцев депрессия отступила (в том числе помогли лекарства), мне стало легче и я вышел на улицу. Там была весна, оттепель, светило Солнышко, отовсюду раздавался весёлый торопливый цокот капели. Я шёл по улице в бодром темпе, довольно лыбился, не обращая внимания на недоумённые взгляды некоторых прохожих, и думал в себе:

«Вот смотри, дружище… Помнишь, как тебе было плохо ещё несколько дней назад? Помнишь, как ты не мог, не был способен жить и как ты страстно желал смерти? И как не верил даже тенью за краем глаза, что когда-то снова будешь счастливым. Но этот день пришёл. Он прямо сейчас, в этот твой миг между прошлым и будущим. Посмотри вокруг, загляни в себя и запомни эти минуты на всю свою дальнейшую жизнь. Вспоминай их, когда тебе снова будет плохо. Это воспоминание поможет тебе выжить».

И я вспоминаю об этом доселе, когда меня одолевает, но никак не может одолеть депрессия, когда я в очередной раз порабощаю её. Хотя каждый раз, каждый, каждый раз мне не верится, что я опять буду счастлив, я верю в это слепо, не критично. Ибо знаю, что помню верно — я снова буду счастлив. Иначе вряд ли бы у меня получилось выжить. Вряд ли получилось бы преодолеть такие испытания, о которых и рассказывать-то неловко — мало кто поверит.

Сейчас мне 57 и за все прошедшие годы наберётся не более четырёх месяцев, когда я ощущал себя абсолютно просветлённым человеком, без единого даже мало-мальски выраженного симптома депрессии. Однако у меня получилось не пасть духом и не опустить руки. На протяжении сорока с лишним лет изучил депрессию досконально, намного, несопоставимо лучше любого из нескольких десятков психиатров, которых встретил на жизненном пути. Изучил и научился с ней жить, коли уж не суждено избавиться от неё совершенно. Иногда получается помочь другим таким горемыкам. Когда эти люди рассказывают и показывают мне, что они больше не овощи, благодарят, я улыбаюсь им в лицо. А затем ищу укромный уголок и рыдаю от переполняющего счастья — получается, не зря небо-то копчу, да?

Когда мне было двадцать лет, психиатры равнодушно-безучастно предложили мне получить инвалидность и не мельтешить перед их глазами (не этими словами, но смысл тот же). Когда через четыре года я сказал психиатру, что прошёл конкурс 14 челов на 1 место (вот с таким анамнезом) и поступил на юрфак универа, он поморщился и сказал: «Ну и зачем тебе это нужно? Сё равно ж ведь не окончишь. Только расстроишься». Но я окончил и через сколько-то лет стал лучшим в своей специализации. Прожил насыщенную, богатую событиями жизнь, как мне не раз говорили, будто из остросюжетного сериала.

Однако сейчас мой спич несколько об ином. Расскажу о том, как поставил себе на службу депрессию, которая не смогла поработить меня. Точнее, такой её симптом, как anaesthesia dolorosa psychica — болезненная бесчувственность. Само по себе это тягостное переживание. Все здоровые люди перманентно хоть что-то да чувствуют. Пусть даже это скука — она ведь тоже чувство. При болезненной бесчувственности чувства, эмоции исчезают в значительной степени или совершенно. Не то что «ничего не хочется», но нет и чувства «ничего не хочется».

Однажды я обнаружил, что иногда могу «включать» это состояние в критических ситуациях. Не на заказ, для демонстрации, а когда ситуация реально угрожающая. Похоже это на «отпускание борьбы». Нет борьбы со страхом, нет самозапугивающих фантазий об ужасном исходе, нет пересиливания себя — есть только «поток сознания», в котором находишься и где реагируешь сообразно ситуации. «Буду делать что могу и будь что будет». Внутри полное спокойствие и, как показало несколько казусов, почти исчезает чувство боли. Я назвал эту свою способность для себя «режимом берсерка». Это не тот самый берсерк из видеоигр — неистовый норвежский воин, но сходный концепт.

Дело о коне

Мне было 18 лет. Годом ранее, после фееричной сдачи школьных выпускных экзаменов (см. анамнез чуть 👆🏼), я набрался наглости и решил поступить в институт. Всё шло к тому, что и поступил бы, но меня угораздило привычно глупо нашкодить, за что меня со скандалом на весь институт выперли ещё с абитуры. Помыкавшись там-сям, через год за компанию поступил в фазанку изучать абсолютно ментально чуждый мне ремонт радиотехники.

Как тогда в СССР повсеместно водилось, учёба начиналась со сбора картофана в местном совхозе. А ещё в фазанках вообще и в моей в частности процветала дедовщина. Дедовщина была двух видов: традиционная, когда старший курс угнетал младший, и атипичная, когда понаехавших учеников угнетали консолидированные местные хулиганы. В моей фазанке дедовщина была только атипичная.

У местных хулиганов верховодил кореец, необычного для корейцев высокого роста, накачанный, жестокий, безбашенный и непомерно наглый. Подручные слушались его беспрекословно. В совхозе эта банда принялась «объезжать» понаехов. То есть запугивать нас и подчинять своей воле. Я осознавал, что когда-то они доберутся и до меня. А мне придётся сделать выбор — либо струсить и стать чмырём, либо выстоять и остаться человеком.

Как видел, сильные из понаехов примыкали к банде, подавляющее большинство становилось чмырями. Мне сильно не хотелось ни туда, ни туда, хотелось сохранить нейтралитет. Я готовился к чему-то такому, что от меня потребуют что-то сделать, я откажусь, меня будут сначала запугивать, а затем изобьют. Так как я не был ни духовитым, ни физически сильным, может статься, что и подавят мою волю. Но вышло всё совсем иначе — и намного легче, и в то же время намного опаснее.

Как-то рано утром мы, как обычно, вышли в поле собирать картофан. Сели на вёдра у края поля и ждали, когда трактор закончит вспашку, чтобы картофелинки показались наружу. В это время откуда ни возьмись появился главарь-кореец… на коне. И поскакал на этом коне вовсю прыть на нашу наведренную гопку. Все повскакивали, похватали вёдра и начали разбегаться кто куда. Только я один остался сидеть на ведре, не шелохнувшись — у меня включился «режим берсерка».

Главарь от неожиданности остановил коня и встал как вкопанный, секунд десять изучал меня своими узкими глазами. Я же смотрел мимо него, типа любуясь лесом на опушке леса. Мне было абсолютно безразлично, что произойдёт дальше. Однокурсники встали в большой круг и с любопытством ждали, чем окончится наша молчаливая дуэль. Главарь сообразил, что над его авторитетом навис большой жирный ❔ и ринулся в атаку.

Сейчас я понимаю, что дуэль могла окончиться крайне печально, плачевно и для меня, и для главаря. Тогда же я смотрел на мелькающие перед моими глазами копыта коня и не думал ни о чём. Главарь раз за разом направлял на меня коня. Конь 🐴 бешено вращал огромными выпученными глазищами, громко фыркал и никак не хотел меня лягать. Однако когда он взбрыкивал под ударами главаря, копыта проносились совсем близко от моей головы. Сейчас прикинул, где-то до вблизи сорока сантиметров.

Наконец кореец устал. Пот обильно выступил на его лице и рубашке. Он остановился неподалёку, долго пристально посмотрел на меня, ухмыльнулся и молча ускакал. А я получил среди местных такое привилегированное положение, о каком и не представлял, не то чтоб мечтать. Не член банды, не чмырь, в то же время единственный чел, с которым местный авторитет говорил уважительно, как с равным. Это была моя первая такого рода победа в жизни.

Дело о дублёнке

Этот казус произошёл через несколько месяцев после дела о коне. В том городе, где я учился, у меня не получилось найти приятелей. И я день через день ездил в другой город за 40 км к старым приятелям. Точнее, там было две шайки моих близких. Одни местные, а другие понаехи, жившие в общаге. В общаге жил сильно разномастный народ, включая уголовников-«химиков» свирепой внешности и в густых татуировках.

Однажды я устал разрываться между двумя шайками и решил познакомить моих камрадов. Мы набрали бухла и пошли в общагу в гости, знакомиться. Понаехи тоже отзывчиво затарились бухлом. Мы чудовищно ужрались и вообще весело провели время. Однако радость была недолгой… Кто-то из моих местных камрадов спёр у уголовников шикарную модную неимоверно дорогую дублёнку, зайдя в комнату через приоткрытую дверь.

Все претензии, есессно, обратились ко мне — ведь это я привёл чужих. Как донесли понаехи, уголовники были настроены экстремально агрессивно. Кто-то из понаехов со страху сдал мои координаты. Надо было что-то предпринимать. И я решил пойти к уголовникам на разговор. Чуйка подсказала мне, что это будет лучшим решением. К тому времени мне уже было хорошо известно об исходах таких попандосов. Всенепременно найдут. Если повезёт, убьют. Не повезёт — сделают инвалидом, будешь до конца жизни слюни пускать.

Ситуация была критической. Угроза была реальной. После краткого периода страха и паники во мне включился «режим берсерка». Я неторопливо собрался и с задумчивой физиономией поехал на разговор.

Пришёл в общагу вскоре после окончания рабдня. Направился в крыло уголовников. Зашёл в самую шумную комнату. Уголовники чифирили после трудов на «химии», ободрялись. Поздоровался. Мне никто не ответил. На меня почти никто не обратил почти никакого внимания. «Я пришёл нащёт дублёнки», — сказал я чуть громче. Через пару секунд наступила, как говорится, гробовая ⚰ тишина. «Нууу, проходи, коли пришёл». Уголовники пристально разглядывали меня с хмурым любопытством.

Вскоре кто-то поинтересовался: «Ты понимаешь, что тебя ждёт за то, что ты сделал?». Другой: «Ббб! Таких крыс-паскуд мочить надо сразу! Чего с ним разговоры разговаривать?!». Ещё один: «Эй, а где дублёнка-то, малец?!». Ну и ещё что-то в том же духе. Всё это время вдалеке у окна стоял, курил и разглядывал меня глазами с изучающим прищуром какой-то мужчина. Докурив, он сказал: «Так…» и все замолчали. Очевидно, чел был авторитетным. «С чем к нам пришёл, паря? О чём хочешь поведать?».

В этом момент мне внезапно подумалось: «Мамочки, как же ж здесь накурено!». Табачный дым слоился необычайно плотными облаками на уровне головы. Дотоле я и не знал, что в комнате можно накурить так. Мне начало казаться, что я смотрю на место действия через экран чёрно-белого телека. «Я не крал дублёнку. Я не крадун. Однако я отвечаю за тех людей, которых привёл в место, где живут порядочные люди. Поэтому я сам найду дублёнку и верну её на место. Прошу простить меня за то, что не уследил за своими людьми и причинил неудобства уважаемому обществу».

Вспоминая эти слова сейчас, переживаю лёгкий ужас. Ведь в этот момент я не знал точно, кто именно украл эту злосчастную дублёнку. Я только лишь предварительно вычислил одного из нашей шайки. А вдруг это оказался бы не он? А вдруг он бы не сознался? Что бы произошло тогда? Крадуна сдавать бы не стал. Он страдал психболячкой и не выдержал бы такого испытания (через несколько лет совершил преступление, был изобличён и отправлен в психбольницу).

Лица уголовников смягчились, они расслабились. Кто-то, глядя на меня, заулыбался и покачал головой. Перед этими людьми, совсем не похожими на героя рекламы о весёлом молочнике, сидел подросток и излагал складно, спокойно, неторопливо, по существу и, что особенно важно, с уважением. Они, вероятно, подумали, что я духовитый (это свойство характера одно из самых ценимых уголовниками, во всяком казусе, в те годы). Хотя на самом деле за меня говорила моя порабощённая депрессия.

Дублёнку нашёл, вернул, все остались живы-здоровы.

Дело о мордобое

Вскоре после того, как мы вернулись из совхоза в фазанку, среди нас, понаехов, начал расти неформальный лидер. В совхозе, где понаехов третировали хулиганы, он старался быть как можно более впуклым и, что называется, не отсвечивать. В общаге же хулиганская угроза относительно нивелировалась и чувак стал выпуклым. Бывший студент медвуза со странноватой легендой об отчислении (позднее узнал, что он наврал), неглупый, продуманный, весьма начитанный и умелец «шутеек» в духе TJ (и что он забыл в фазанке-то?).

Вокруг чувака начал консолидироваться актив из тех, кого хулиганы не успели зачмырить. Да и мне нравилась его компания. Однако медленно но верно начала проступать конкуренция. Конкуренция мне не нужная, ибо я ни тогда, ни дотоле не стремлюсь к лидерству. Во всяком казусе, без большой нужды вроде когда-то руководящих должностей, а позднее занятия бизнесом. Сейчас, скорее всего, я бы смог разрядить напряг. А тогда не хватило житейской мудрости.

Полгода мы общались спокойно, вражда не вылезала наружу. Мне было неприятно от развившегося напряга, но агрессивных действий не допускал и беспокойства не испытывал, чуйка молчала. Наступило лето. Почти всей группой затарились бухлом и во главе с мастером отправились на море. Поставили палатки, разожгли костёр, наготовили на нём жрачки, гуляли по берегу моря, горланили песняка, дурачились… Внешне всё было обыкновенно, но на таких тусовках главное настроение. А настроение было превосходным.

Глубокой ночью мы наконец устали. Да и пойла было выжрато сверх меры. Я залез в какую-то палатку, протиснулся сквозь тела и мгновенно уснул. Было такое чувство, что проснулся я через мгновение. Оказывается, я уснул рядом с чуваком-«лидером». Он нависал надо мной где-то в темноте палатки и истошно орал «Пошёл вон! Пошёл вон, я сказал! Пошёл вон, пидорас!». Я же был в пьяно-просоночном состоянии и даже не смог выдавить из себя «Что случилось, ббб?! 😳».

«Да и хер с тобой, пойду спать в другую палатку», — подумал я в себе и кое-как вылез из палатки. Чувак вылез за мной, откуда-то повылезало ещё несколько проснувшихся однокурсников: «Что случилось? Что случилось?! Может кто-то объяснить, что случилось?!!». «Он лез ко мне целоваться!! Он поцеловал меня в шею!!!». В этот момент у меня случился рвотный позыв. Я не нахожу ничего дурного в том, чтобы от душевной теплоты обнять и поцеловать парня. Этого же чувака я бы от силы и через силу только обнял. Он вызывал у меня физическое… не то, чтобы отвращение, но неприятие.

Но это были только цветочки. В группе был чел, с которым у меня почти всё предыдущее время были очень близкие отношения. Незадолго до этого срача он начал отдаляться от меня и изо всех сил тянуться к «лидеру». Так вот этот чел заявил во всеуслышание, что я до него домогался. Ибо положил на него руку, когда он заночевал в общаге и мы, два здоровенных лба, были вынуждены ютиться на одной односпальной провалившейся панцирной кровати. Этот «нож в спину» лишил меня последней воли к сопротивлению. Я просто стоял и молча обтекал.

В группе мне, новоявленному «пидору», объявили бойкот. Никто со мной не разговаривал, два соседа съехали из моей комнаты в общаге. Бывший друг, как-то встретив меня в буфете кинотеатра, молча подвинул ко мне через стол кружку пива. Уж и не знаю, что он хотел этим показать — раскаяние, ободрение? Но пиво я тогда выпил. Ещё год жил в лютой тоске и в прочей депрессии. Но решил не отчисляться, ибо посчитал, что так я признаю обвинение. Оставшись, я видел, что не все люди поверили «лидеру», но и против толпы пойти не отважились. Учился кое-как, чудом сдал выпускные экзамены. Вернулся в общагу на последнюю ночь.

В общаге почти все уже были пьяненькие — праздновали окончание фазанки. Меня никто не замечал, однокурсники, как обычно, смотрели сквозь меня. Но мне так было даже лучше. Пошёл в свою комнату, закрылся и принялся читать в надежде заснуть в эскалирующемся шуме. Вдруг раздался сильный стук в дверь. Почуяв недоброе, ответил из постели «Уже сплю!». «Открывай, пидор! Поговорить надо!». Пока я мучительно соображал, как поступить, хлипкий замок двери вылетел от удара и она открылась. На пороге стоял «лидер» со своим ближайшим подручным и за ними тянули головы вверх какие-то любопытствующие.

Я так и не узнал, какие у них были изначальные планы. Наиболее вероятно, заставить меня унижаться, а намерение избить появилось уже на месте в разгорячённых алкоголем головах. Где-то с полчаса эти люди говорили мне всяческие гадости и требовали, чтобы я признался в том, что «пидор». Я же слушал их, почти молчал и включал «режим берсерка». Ибо становилось всё более очевидно — на этот раз дело разговорами не окончится — будут бить, возможно, даже ногами. Меня избивали до рассвета, несколько часов с перерывами на отдых для мучителей и для чего-то с выводом меня в умывальник для умывания. Где-то через час мучители охрипли и требовали от меня признания уже шёпотом. А последние часа полтора просто били, почти молча.

Хирург, который через пару недель осматривал мой почти полностью чёрный торс, сказал, что «за двадцать лет работы такого не видел». Все врачуги, как сговорившись, удивлялись, как я так легко отделался — только обширные гематомы во всё туловище, никаких внутренних повреждений. Однако я в процессе избиения мало что чувствовал. Постучите со средней силой кулаком о бедро — вот что-т подобное. Я только терпел и приговаривал в себе: «Ты сильный! Ты сможешь! Ты сможешь! Ты сильный!». «Лидеру» суд назначил три года РЛС, подручному — четыре с половиной, у него уже было УЛС.

Дело о сраче с местными

Однажды к нам в общагу фазанки пришла банда местных, но уже другая, ни до, ни после её не видел. Они были пьяненькими, но не сильно. Чего хотели, так и не понял, highly likely, прост покуражиться. В какой-то момент я понял, что нас будут бить. Собсно, понять это было не трудно. В руках бандитов за спиной у задирающегося главаря появились рукоятки частично спрятанных под одеждой велоцепей (популярное тогда уличное оружие) и прочие приспособления.

Я полулежал на кровати в комнате, где шла разборка, смотрел, слушал и потихоньку включал «режим берсерка». Когда обстановка накалилась до талого, решил, что если избиения не избежать, то можно хотя бы попытаться его предотвратить. «Чего ты хочешь?», — спросил я главаря громко, но спокойно. Тот от неожиданности замолчал и уставился на меня своими пустыми осоловелыми глазами. «Ну, ты же зачем-то пришёл — зачем? Что тебе нужно?». Из главаря пролился грязный поток матерной ругани со смыслом «Да кто ты такой?». «Я здесь живу, а ты пришёл ко мне в гости. Ведь так? Ты пришёл в гости, да?».

Далее произошло… мм… несколько не то, чего я ожидал. Главарь выхватил из кармана опасную бритву (похожа на раскладной нож) и двинулся ко мне. Далее я уже не думал, а только говорил: «Слушай, коль ты решил меня зарезать, дай мне последнее слово, а?». Я не знаю, что было на уме у этого человека. Мож, он хотел только попугать, мож, съехал с катушек и на самом деле вознамерился полоснуть меня по горлу. Я же продолжал чесать языком, не останавливаясь: «Вот смотри, ты же ж ведь хочешь быть правым, верно? Но как ты докажешь свою правоту, зарезав меня? Правоту ведь можно обосновать только словами. Ты хочешь причинить мне боль? Но я не боюсь боли, через боль ты меня не унизишь. Не веришь? Ну, дай мне свой ножик, я покажу. Ты что ж, меня боишься, штоле? Вас тут вон скока, а я против тебя только один. Я не трус, но я и не самоубийца. Дай-дай ножик, покажу тебе кой-чего…».

Загипнотизированный речевым напором, главарь протянул мне бритву. Я схватил её и тут же, чуток театральным жестом, полоснул по внешней стороне своего запястья. Выждав несколько секунд и заглянув в глаза главарю, полоснул ещё раз. Потом ещё. Края кожи разошлись, показался желтоватый подкожный жир. В одной из ран повредилась вена и кровища захлестала с небольшим напором и лёгкими брызгами. На полу начала быстро образовываться лужица крови. Из коридора через открытую дверь донеслись рвотные позывы — кому-то стало плохо от вида кровищи. Насладившись произведённым эффектом, взял бритву за окровавленное лезвие и вернул хозяину: «Сможешь так?». «Хех, братан, ну, ты молоток! Но зачем же ж ты так? Отчего разволновался? Кто ж так гостей-то принимает? 🤷🏼‍♂».

Говоря всё это с испуганной улыбочкой, главарь медленно пятился к выходу. По всему выходило, что побоища не будет. И меня, вероятно, отпустило, я вышел из «режима берсерка». Я уже не понимал, что говорит главарь, только «бу-бу-бу», перед глазами появилось что-то вроде радужной дымки. Последняя картинка — рука одного из бандитов пальцами в кармане штанов с намотанной на ладонь рукояткой от велоцепи. Проснулся только днём, фазанку прогулял. Меня кто-то неумело перевязал, явно не врачуга со «Скорой помощи». Кровь обильно проступала сквозь бинт. В общаге никого не было, все были на занятиях. Обмотал руку вафельным полотенцем, чтоб не запачкать одежду, что-то напялил на себя и отправился в аптеку за перекисью и бинтами. На запястье левой руки у меня и доселе видны шрамы — один большой, один поменьше и несколько едва заметных.

Вот так, дорогие камрады, мне послужила порабощённая депрессия. 😁🤦🏼‍♂

--

#историясповоротом