Инструкция: как начать разбираться в теомизме и теории потенциальности

Для того, чтобы начать разбираться в теомизме и теории потенциальности сперва необходимо задуматься о смерти, и даже не столько задуматься, сколько представить ее, и даже не столько представить, сколько увидеть эту чудную зеркальную картину: человек перед лицом смерти. Вот ты был, и вот тебя нет. Простой, собственно говоря, образ, а сейчас, можно сказать, и особенно актуальный. Образ, уравнивающий немытого обитателя пещер -- этого вечно современного автора первых наскальных кинофильмов -- с современным нам скучным обывателем. Можно даже предположить, что наш далекий предок, вероятно, только тогда отделился от своих клыкастых сородичей, когда осознал свою непреложную смертность. Впрочем, это не означает, что другие представителя животного царства не осознают своей смертности, вовсе нет, но вместе с тем следует признать и то, что только человек на основе этого осознания придумал себе своих личных бессмертных богов как своего рода антитезу смерти, да и само понятие т.н. посмертной жизни. Прекрасный цветущий Эдем, седые египетские пирамиды, лучезарная Аркадия, умирающий и воскрешающий бог, второе пришествие, "душа моя элизиум теней...", вечно живые идеально ровные платоновские идеи -- все это и многое другое лишь тени осознания своей смертности и страха перед смертью. Мифы, религия, философия, а впоследствии и наука, литература, поэзия, то есть вся культура в целом -- лишь слабое эхо этих теней.

Представим, что человек бессмертен -- зачем ему тогда бог?

Смерть, смерть и только смерь ведет нас из глубин веков к подножию Олимпа. Что встретим мы там? Дойдем ли? Взберемся ли по скользкой каменистой тверди своими слабыми, но цепкими ручонками на самую ее вершину? Или сорвемся в бездну, не пройдя и половины пути? Неизвестно.

Кто-то скажет, что заветное бессмертие, она же технологическая сингулярность, уже близко, и вот еще немного, и еще чуть-чуть -- и мы (или только некоторые из нас, особо богатые, например) станем прекрасными голубоглазыми богами, и тогда свершится обещанное человечеству самоисполняющееся пророчество, и все те жертвы, что были брошены к ногам колченогого Молоха неумолимо жестокой рукой Истории, будут как бы выкуплены задним числом нашим прекрасным идеальным будущим, которое, впрочем, пока нам только снится, а реальность меж тем такова, что смерть берет свое, пока человек как и прежде завороженно глядит на себя сквозь ее кривое зеркало, чувствуя себя перед ней -- жницей целовеческих душ -- голым, ничтожным и бесконечно одиноким существом. "Зачем все это тогда, если я умру? Для чего?!" -- безмолвно спрашивает он себя, тревожно поглаживая теплой рукой своих беззубо-беззаботных кучерявых детей.

Сквозь века ответит нам поэт. И здесь мы лукаво можем спросить Александра Сергеевича: "Ну, а если и последний пиит помрет? От короновируса, например. Тогда как? Смерть?"

Что интересно, А. С. Пушкин -- человек, который за свою жизнь сделал больше, чем кто-либо из ныне живущих -- прожил всего-то каких-то жалких 37 лет. А умер так и совсем глупо -- из-за бабы, на дуэли, от "французского поцелуя", против которого медицина, как говорится, оказалась бессильна, а ведь мог бы писать и писать и писать...

Ну и причем здесь теомизм? -- нетерпеливо спросит наш добрый читатель.Теомизм, ответим мы ему, здесь при том, что теомизм, а точнее теория потенциальности -- это наш ответ не только смерти, но и самой жизни, ведь смерть -- это лишь конец пути, имя которому -- жизнь, а жизнь, как известно, подчиняется определенной логике, к примеру, т.н. закону непротиворечия, который, впрочем, кое-где и нарушается, например, на субатомном уровне, когда, скажем, встречаются два электрона... но мы с вами пока так глубоко спускаться не будем, а пройдемся сперва по обманчиво гладкой поверхности т.н. здравого смысла, коим руководствуется наш биологический вид даже в свои самые далеко нездравые минуты.

Итак, о чем нам говорит здравый смысл? Сократу, которого его верный ученик Платон тщетно пытался выкрасть из цикудного "плена ума", он нашептал знаменитое сократовское "знаю, что ничего не знаю", Рене Декарту этот же голос (правда уже с очевидно французским акцентом) напел не менее сократовское "мыслю, следовательно, есть", а Куайну, автору концепции т.н. онтологической относительности, он прошептал что-то уж совсем невразумительное: существовать значит быть значением связанной переменной... Как вот простому обывателю объяснить такое? Вполне очевидно, что ему проще понять, скажем, Декарта, чем Куайна или Сократа. Мыслю? Мыслю. Существую? Существую. Могу ошибаться? Могу...

Философы, как и простые люди, всегда искали и пытались найти т.н. твердую почву под ногами, т.е. ту самую пресловутую стабильность, на которую можно было бы опереться, и которой в идеале можно было бы обмануть смерть. Не так грубо, как это пытается сделать, скажем, религия ("там за горами, за лесами есть маленькая страна..."), а как-то интереснее, умнее, тоньше. Но вместе с тем, все они -- эти тяжеловесные седобородые мудрецы с лукавым ленинским прищуром -- так или иначе просто умерли.

Знаменитая "История западной философии" Бертрана Рассела, которую Борхес единственную готов был взять на свой далекий туманный остров, это история мертвых философов. Каждый из тех, о ком Рассел так упоительно рассказывает свои чудные истории, и все они вместе -- умерли, как, впрочем, и сам Рассел, и Борхес, и прочие, и прочие, и прочие... вся книга, таким образом, читается почти как египетская книга мертвых, если бы ее написал британский лорд, который в платоновском мире идей был бы всегда только идеей, вечно прекрасным эйдосом... как, впрочем, и его знаменитый чайник.

Итак, представим, что мы оказались в бесконечно прекрасном мире платоновских идей. Это мир, в котором нет смерти, хотя есть идея смерти. Там ничто не гниет, не портится, не разрушается. Энтропия в этом мире -- всегда только идеально гладкая мраморная идея, сверкающим обелиском возвышающася над слабо освещенной платоновской пещерой. А вот и сам хозяин этого мира -- бородато-загорелый Аристокл Широкоплечий, более известный как Платон (Plato). Давайте подойдем к нему и спросим, есть ли что-то в чем невозможно ошибаться, если и сейчас тоже можно ошибаться.

-- Добрый день, уважаемый Платон. Мы из журнала "Идеи и Жизнь", хотели бы задать вам пару философских вопросов. Вы не против?

-- Идеальный день. Задавайте свои вопросы.

-- Итак, вопрос первый: есть ли что-то, в чем невозможно ошибаться, если и сейчас тоже можно ошибаться?

-- Невозможно ошибаться в том, что я-таки оказался прав. Посмотрите вокруг! Разве все это не идеально?

-- Выглядит, вроде бы, так, но что если мы и сейчас ошибаемся? Что если вся эта видимая идеальность -- лишь лукавая компьютерная симуляция? Или просто сон. Или придуманный кем-то диалог. Скажем, в неком далеком будущем, если это будущее отсчитывать от ваших знаменитых "Диалогов", есть некое "ТЖ", в котором кто-то вот прямо сейчас пишет вот эти вот самые слова. И эти тоже. И эти. И даже эти. Что скажете? Ведь и это возможно, не так ли?

-- Ну... Я пойду, а вы тут это... в общем, выход найдете.

Итак, здравый смысл говорит нам, что все в целом ясно и понятно, но какой-то таинственный голос упорно нашептывает на ушко: и здесь тоже можно ошибаться, и здесь, и здесь, и здесь...

Что же это получается, господа, если и здесь тоже можно ошибаться, и здесь, и здесь, и здесь, то вообще нет ничего, в чем нельзя было бы не ошибаться? А как доказать, что есть что-то, в чем невозможно ошибаться, если ошибаться можно уже в самом делении на правильное и ошибочное. Другими словами, а что если само понятие ошибки -- это ошибочное понятие? Ведь и это возможно, не так ли?

Если само понятие ошибки -- это ошибочное понятие, то что же такое ошибка? И как вы ответите на этот вопрос, если вы и сейчас можете ошибаться? Подумайте пока над этим. Хорошенько подумайте.

Продолжение следует...