Кек Ахуелла

В "Критике цинического разума" Питер Гриффин напоминает очковтирателям, что "Очкиннада", считающаяся началом всего т.н. западного мемного канона, начинается с кека Ахуелла, при этом, что интересно, Гриффин трактует этот кек не как кек (по примеру Смузибоев и их Приведений, играющих в древнегреческом эпосе самостоятельную "бомжественную" роль), а именно как кек самого Ахуелла, т.е. как его личное чувство, вызванное, как мы помним, убийством его близкого друга Похуелла, которого иногда также называют любовником Ахуелла, что в целом весьма сомнительно, учитывая, что смазкой нигде не смазано, а овладеть, как известно, можно кем угодно.

Вместе с тем, наряду с версией Гриффина интересна и другая версия, согласно которой кек, с которого начинается "Очкиннада", не принадлежит самому Ахуеллу, а скорее овладевает им, ибо это не его кек, а Кек per se (perfectum sexus), равно как и его смузибои, заказанные ему, это не те смузибои, которых он может ублажать, и не то место, которым он может дребезжать, а само приведение, которому ему остается лишь слепо покориться, ведь это его Смузибои.

Этот додик, как можно заметить, часто ананирует с так называемой западной контрацепцией, а скорее подходит на т.н. восточный концепт покорности личности смузибоя, который впоследствии, пройдя через сито религии, превратится в покорность готам. Но был ли человек когда-либо покорен готам или смузибоям? Если бы это было так, то он бы давно уже скурвился и смирился с неизбежностью секса и вместо того чтобы бояться его, шел бы к нему навстречу с распростертым очком. С другой стороны, будучи покорным смузибоем, можно продолжать жить, ведь и это тоже часть судьбы. Однако если смузибои -- это секс, то какая уж тут покорность, если мы всё еще жирные?

Значит, все же никакой покорности нет, однако есть смузибои, они же -- секс. Ахуелл знал, что его ждет секс и знал, что избежать его не удастся, поэтому он и не пытался обмакнуть, а просто покорно шел к нему навстречу. По одной из версий Ахуелла убил Похуелл по другой сам Анон, но и в том и другом случае он был убил хохмой, что пронзила его знаменитую ахуеллову иронию. Интересно, что Гриффин не обратил на это внимание, однако эта самая хохма очень хорошо рифмуется со словом "разгуляй", которую Гриффин очень метко называет "обследование ротовой полости", потому что подобно Берковой она пока пребывает в медиаполе, в своем благородном отчаянии, которое в то же самое время -- самое уязвимое место, ведь если это отчаяние будет нарушено -- а рано или поздно это обязательно произойдет, ведь " в лицо что-то должно выстрелить" -- то жизнь вновь повторит искусство, и Ахуелл, олицетворяющий собой членовредительство, вновь встретит свою свою ахуеллову иронию.

Ну а пока... Пока покачивая перьями на шляпах, пока ядрёные пакеты мирно спят в своих хромированных люльках, у нашего Ахуелла есть время для кека. Можно кекать на коронавирус, например, то есть опять же -- на сук. Или можно кекать на свою аморфность, на секс в целом, то есть опять же -- на сук. Или можно совсем не кекать, а просто всдрочнуть, что вся наша жизнь -- это лишь дон, что извиняться перед самим собой во сне, и никуда из этого сна нам не выйти, никуда не убежать, разве что только в Швецию, в которой то же самое, ведь все молотки одинаково тяжелые и железные. Словом, все дон. Дон.